по поводу кризиса
По городу прокатилась волна самоубийств. И если бизнесменов отстранённо я могу понять (ну, большие деньги пропадают, не всегда свои, надо отдавать, а с чего?), то сокращённых топ-менеджеров (таких же честных наёмников, как и я) — понимать отказываюсь. Единственное, что может быть поводом впасть в такое несусветное отчаяние — это огромные кредиты, набранные под нереальную, нерыночную, дутую зарплату. Дутые зарплаты сейчас действительно повально урезаются до реальных, что, кстати, тоже шок своего рода для людей: “Как так, я стою больше!” Потом следует экспресс-анализ рынка труда — и либо смена работы, либо переоценка своей стоимости на этом рынке. В первом случае ситуация с понижением зарплаты тоже может повториться: не на всех кризис действует одинаково одновременно. Хотя с большой вероятностью не повторится, если работодатель готов платить человеку выше реальной стоимости, и знает, как этот человек реагирует на колебания заработной платы вниз. Если человек получает свою зарплату, вычисляемую любыми, привязанными к реальности, способами исходя из вклада, который он вносит в процветание фирмы своими достижениями, то вряд ли зарплата изменится — кризис там, не кризис… Чистейшее имхо, разумеется.
Я сильно бы не понял работодателя, который бы стал мне лично зарплату снижать. Уволить совсем, т.к. непродуктивен в силу тех или иных причин — это ещё где-то как-то коррелирует со здравым смыслом. У меня недавно был период, когда я делал всяческую мелочёвку, потому что ждал, когда освободится коллега, и вот тогда непродуктивность имела место быть, а нерентабельность моя в воздухе определённо витала. Чистая конкретика, переведённая в дензнаки. Но понизить зарплату, потому что абстрактный кризис… Знаете, на рынке труда сейчас много людей с опытом много ниже моего и с запросами много выше моих. Часто — и то, и другое одновременно.
Что касается отчаяния, приводящего к самоубийству. Мне опять вспоминается Суворов. Цитата, цитирую.
В секретном отделе я столкнулся с бывшим адъютантом бывшего начальника штаба. Он сдавал документы. Он едет куда-то очень далеко командовать взводом. Он более двух лет уже офицер, но никогда не имел в своем распоряжении недисциплинированных, полупьяных, совершенно неуправляемых солдат. Если бы с этого началась его служба, то все было бы нормально. Но его служба началась с мягких ковров. В любой обстановке он сытно ел и был в тепле. Теперь все ломалось. Человек привыкает быть на дне пропасти. И если он всегда там находился, то с трудом представляет, что может быть какая-либо другая жизнь. Но лейтенант был вознесен к вершинам, а теперь снова падал в пропасть. На самое дно. И это падение было мучительным.
Он улыбается мне. А улыбка его кажется собачьей. Когда-то очень давно на Дальнем Востоке я видел двух псов, прибившихся к чужой своре. Но свора рычала, не желая принимать чужаков в свою среду. И тогда один из этих псов бросился на своего несчастного товарища и загрыз его. Их борьба продолжалась долго, и свора терпеливо следила за исходом поединка. Один ревел, а другой, более слабый, жутко визжал, не желая расставаться с жизнью. Убив своего товарища, а может быть, и брата, весь искусанный и изорванный пес, поджав хвост, подошел к своре, демонстрируя свою покорность. И тогда свора бросилась на него и разорвала.
Почему-то бывший адъютант мне напомнил того пса с поджатым хвостом, готового грызть кого угодно, лишь бы быть принятым в свору победителей. Дурак. Будь гордым. Езжай в свою пустыню и не виляй хвостом, пока тебя не загрызли.